ВЛАДИМИРНАБОКОВЛЕКЦИИ ПО ЗАРУБЕЖНОЙЛ И Т Е Р А Т У Р ЕОСТЕН, ДИККЕНС, ФЛОБЕР, ДЖОЙС,КАФКА, ПРУСТ, СТИВЕНСОН
Именно в «Лекцияхпо зарубежной литературе»сказалось у Набоковаредкое искусство чтения.В «Лекциях по русскойлитературе» Наб...
ЛЕКЦИИ ПО ЗАРУБЕЖНОЙЛ И Т Е Р А Т У Р Е
VLADIMIRNABOKOVL E C T U R E S ONLITERATUREAUSTEN, DICKENS, FLAUBERT, JOYCE,KAFKA, PROUST, STEVENSONEdited by Fredson Bowe...
ВЛАДИМИРНАБОКОВЛЕКЦИИ ПО ЗАРУБЕЖНОЙЛ И Т Е Р А Т У Р ЕОСТЕН, ДИККЕНС, ФЛОБЕР, ДЖОЙС,КАФКА, ПРУСТ, СТИВЕНСОНПод общей р е д...
ББК 83.3(4)Н14 Рекомендовано Министерством образования России в качестве дополнит...
МУЗЫКА ЧТЕНИЯ сть у Набокова рассказ, не вспомню точно какой, где герой, со всякими оговорками, что ничего не смыс­лит...
8 АНДРЕЙ БИТОВ То же — книга. Полкило бумаги. Автор—писатель—композитор — не может выступить ее читателем. Безнатяжки, ч...
ПРЕДИСЛОВИЕ ладимир Владимирович Набоков родился в 1899 году в Санкт-Петербурге в один день с Шекспиром.Семья его — и ...
10 ДЖОН АПДАЙК В. Д. Набоков был изрядный англоман; детей училии английскому, и французскому. Его сын в своей ме­муарной...
ПРЕДИСЛОВИЕ 11Бовари» отсутствует в списке романов, которые оначитала вслух своим подопечным («Ее изящный голостек да тек,...
12 ДЖОН АПДАЙКучеников «маленькими аскетами, монахами в детскомсвоем монастыре». В изучении литературы упор делалсяна сред...
ПРЕДИСЛОВИЕ 13разные ответы». Набоков относился холодно к такогорода светским встречам писателей, и несколько раньше,в одн...
14 ДЖОН АПДАЙККрыму для концертного исполнения. Немецкий зналаего жена, и позже с ее помощью он проверял переводысвоих кни...
ПРЕДИСЛОВИЕ 15жины величайших английских писателей (остальные —это Шекспир, Мильтон, Свифт, Китс и Диккенс). Сти­венсон — ...
16 ДЖОН АПДАЙКк роли лектора, когда перебрался в 1940 году в Америку,и вплоть до выхода «Лолиты» преподавание было ос­новн...
ПРЕДИСЛОВИЕ 17крепко пившего человека, которого больше интересова­ла половая жизнь авторов, чем их книги». Бывший слушат...
18 ДЖОН АПДАЙК Но даже такое редкостное существо, как идеальныйнабоковский студент, могло стать жертвой его проказ.Наша ...
ПРЕДИСЛОВИЕ 19могла бы смыть. Ни читанное, ни слышанное о нихпрежде не может дать представления об их обволаки­вающей педа...
20 ДЖОН АПДАЙКчто из сложенной бабочки каллимы она делает уди­вительное подобие сухого листа с жилками и сте­бельком, она,...
ПРЕДИСЛОВИЕ 21«Если мы желаем сформулировать точную теорию поэ­зии, то необходимо исследовать структуру реальности,ибо реа...
22 ДЖОН АПДАЙКведены большей частью в его библиотеках, а сам Кор-нелл с теплотой отображен в «Бледном пламени».Можно предс...
О ХОРОШИХ ЧИТАТЕЛЯХ И ХОРОШИХ ПИСАТЕЛЯХ ак стать хорошим читателем» или «О хорошем отношении к автору» ...
24 ВЛАДИМИР НАБОКОВпод видом исторических романов, можно что-нибудьузнать о прошлом? Можно ли доверять той картинепомещичь...
О ХОРОШИХ ЧИТАТЕЛЯХ... 25кто-то пятнистый метнулся прочь — надо его приру­чить. А вот то озеро за деревьями я назову «Жемч...
26 ВЛАДИМИР НАБОКОВСейчас объясню, почему. Когда мы в первый раз читаемкнигу, трудоемкий процесс перемещения взгляда слева...
О ХОРОШИХ ЧИТАТЕЛЯХ... 27подвидов.) Мы остро переживаем ситуацию, описаннуюв книге, поскольку она напоминает о чем-то, что...
28 ВЛАДИМИР НАБОКОВмальчик, а следом и сам серый волк, дышащий ему взатылок; литература родилась в тот день, когда мальчик...
О ХОРОШИХ ЧИТАТЕЛЯХ... 29нибудь разузнать о жизни в веселом Париже или впечальной России. Но в-третьих, и это главное, вел...
ДЖЕЙНОСТЕН1775-1817
«МЭНСФИЛД-ПАРК» (1814) энсфилд-парк» был написан в Чатоне, графство Гэмпшир. Начало работы датируется феврал...
34 ВЛАДИМИР НАБОКОВдяди (обратите внимание, что девичья фамилия ее ма­тери — Уорд 1 ). Это непременная фигура во множестве...
Первая страница набоковского экземпляра романа «Мэнсфилд-парк».
ДЖЕЙН ОСТЕН 37прелесть «Мэнсфилд-парка» можно только приняв егозаконы, условности, упоительную игру вымысла. Насамом деле ...
38 ВЛАДИМИР НАБОКОВмана разворачивается в 1809 году. Бал в Мэнсфилд-парке состоялся в четверг 22 декабря, и, просмотревста...
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998
of 514

Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998

Владимир Владимирович Набоков «Лекции по зарубежной литературе» (1998)
Published on: Mar 3, 2016
Published in: Education      
Source: www.slideshare.net


Transcripts - Nabokov lektsii po_zarubezhnoj_literature_1998

  • 1. ВЛАДИМИРНАБОКОВЛЕКЦИИ ПО ЗАРУБЕЖНОЙЛ И Т Е Р А Т У Р ЕОСТЕН, ДИККЕНС, ФЛОБЕР, ДЖОЙС,КАФКА, ПРУСТ, СТИВЕНСОН
  • 2. Именно в «Лекцияхпо зарубежной литературе»сказалось у Набоковаредкое искусство чтения.В «Лекциях по русскойлитературе» Набоков —все же сам часть ее: учит,преподает, размышляет...Он имеет всегда в виду всетело русской литературы,рассуждая о той или инойее прекрасной части.Зарубежную же литературув этой книге он подаеткак читательскоеисполнение отдельныхизлюбленныхим шедевров. Андрей Битов
  • 3. ЛЕКЦИИ ПО ЗАРУБЕЖНОЙЛ И Т Е Р А Т У Р Е
  • 4. VLADIMIRNABOKOVL E C T U R E S ONLITERATUREAUSTEN, DICKENS, FLAUBERT, JOYCE,KAFKA, PROUST, STEVENSONEdited by Fredson Bowers, introduction by John UpdikeA H A R V E S T B O O K
  • 5. ВЛАДИМИРНАБОКОВЛЕКЦИИ ПО ЗАРУБЕЖНОЙЛ И Т Е Р А Т У Р ЕОСТЕН, ДИККЕНС, ФЛОБЕР, ДЖОЙС,КАФКА, ПРУСТ, СТИВЕНСОНПод общей р е д а к ц и е й В л а д и м и р а Х а р и т о н о в аМ О С К В АИЗДАТЕЛЬСТВО НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА
  • 6. ББК 83.3(4)Н14 Рекомендовано Министерством образования России в качестве дополнительного учебного пособия для высших учебных заведений Издание осуществлено при участии издательства «Алетейя» (г. Санкт-Петербург) Перевод с английского Бернштейн И. М., Голышева В. П., Дашевского Г. М., Касаткиной Е. Н., Кротовской Н. Г., Кулагиной-Ярцевой В. С., Мушинской М. С. под общей редакцией Харитонова В. А. Набоков Владимир ВладимировичН14 Лекции по зарубежной литературе / Пер. с англ. под редакцией Харитонова В. А; предисловие к русскому изданию Битова А. Г. — М.: Издатель­ ство Независимая Газета, 1998. — 512 с. — (Серия «Литературоведение»). — Прил.: Набоков В. В. «Ми­ гель де Сервантес Сааведра». «Есть книги... которые влияют на сознание целого литера­ турного поколения, кладут свой отпечаток на столетие», — писала Нина Берберова. Лекции по зарубежной литературе Владимира Набокова подтверждают этот тезис дважды: во-первых, потому что каждый герой набоковских рассуждений — будь то Джойс или Флобер — действительно оставил отпечаток в судьбах литера­ турных поколений. Во-вторых, и сама книга Набокова достойна схожего отношения: при всей блистательности и близорукости, лекции поражают художественной наблюдательностью, которая свойственна только крупным писателям. Лекции по зарубежной литературе, прочитанные в пятиде­ сятых годах американским студентам, отдельной книгой в России публикуются впервые. ББК 83.3(4) Publishing by Arrangement with Harcourt Brace & Company / Bruccoly Clark 1980 by the Estate of Vladimir Nabokov 1980 by Fredson Bowers 1980 by John Updike Издательство Независимая Газета, 1998 А. Битов, предисловие к русскому изданию, 1998ISBN 5-86712-042-2 А. Рыбаков, художественное оформление, 1998
  • 7. МУЗЫКА ЧТЕНИЯ сть у Набокова рассказ, не вспомню точно какой, где герой, со всякими оговорками, что ничего не смыс­лит в музыке, заходит в чей-то дом или салон (возможно,это связано с его лирическим переживанием) и попадаетслучайно на некий квартет или трио и вынужден радиприличия выстоять и выслушать до конца. И вот, опи­сывая, как он ничего не слышит и не понимает, Набоковдостигает такого эффекта, что я как читатель не толькоуслышал, что они играют, но и каждый инструмент вотдельности. Типичный эффект Набокова: создать атмосферу не­посвященности для того, чтобы выявить высокую точ­ность действительности. Отрицая то Бога, то музыку, онтолько о них и повествует. Так прозаик — прежде всего композитор. Ибо икомпозитор — это не только и не столько человек сабсолютным музыкальным слухом, имеющий мелоди­ческий талант, сколько архитектор, правильно сочетаю­щий гармонию частей для построения целого. Набоковприписал своему герою свои собственные неоднократноим более частно высказанные признания в неспособ­ности к восприятию музыки, являясь именно великимкомпозитором (кстати, гроссмейстерскую квалифика­цию он имел как шахматный композитор). Очевидна мысль, что партитура, на которой записанмузыкальный текст, сама по себе не звучит, без испол­нения она всего лишь бумага, хотя именно в головекомпозитора, испещрившего листы, эта музыка впервыепрозвучала.
  • 8. 8 АНДРЕЙ БИТОВ То же — книга. Полкило бумаги. Автор—писатель—композитор — не может выступить ее читателем. Безнатяжки, читатель в литературе играет ту же роль, что иисполнитель в музыке, с той принципиальной разницей,что это не соборное действие (оркестр—публика), аиндивидуальное исполнение наедине с самим собой, тоесть понимание. Сочтем это положение читателя привилегией: Рихтердля вас одного не сыграет. Как правило, читатель не умеетпотом донести свой восторг до собеседника (критики нев счет). Есть плохая музыка и слабые исполнители, какесть слабая литература и бездарные читатели. Всеобщаяграмотность тому не помеха. Если бы все умели читатьноты, представляете, какая бы царила в мире какофония! Доказав миру, что он великий композитор в ли­тературе, он оказался и величайшим исполнителем ли­тературы, присоединив ее таким образом к своемутворчеству. (Сочетание композитор—исполнитель, и вмузыке являющееся достаточно редким: либо-либо...) Можно было бы лишь помечтать о таком учебнике,который бы учил человека читать в этом заветном,музыкальном, смысле слова. Такой учебник перед вами. Именно в лекциях об иностранной литературе сказа­лось выше всего это редкое искусство чтения. В «Лек­циях по русской литературе» Набоков — все же самчасть ее: учит, преподает, размышляет, внушает, какправило, невразумленному иностранцу. Он имеет всегдав виду все тело русской литературы, рассуждая о той илииной ее прекрасной части. Иностранную же литературув этой вот книге он подает как читательское исполнение отдельных излюбленных им шедевров. Разница, воз­ можно, та же, как между сольной партией в оркестре и сольным концертом маэстро. Прочитав эти лекции, мне так захотелось перечитать «Дон-Кихота»! А также взять и прочесть (уже по нотам Набокова) отчего-то пропущенных Джейн Остен и Стивенсона. Может, я их пропустил, потому что не умел читать?..22 сентября 1998 г. Андрей Битов
  • 9. ПРЕДИСЛОВИЕ ладимир Владимирович Набоков родился в 1899 году в Санкт-Петербурге в один день с Шекспиром.Семья его — и аристократическая, и богатая — носилафамилию, которая, возможно, происходит от того жеарабского корня, что и слово «набоб», и появилась наРуси в XIV веке с татарским князьком Набок-мурзой.С XVIII века Набоковы отличались на военном и госу­дарственном поприщах. Дед нашего автора, ДмитрийНиколаевич, был министром юстиции при Александ­ре II и Александре III; его сын Владимир Дмитриевичотказался от многообещающей придворной карьерыради того, чтобы в качестве политика и журналистапринять участие в безнадежной борьбе за конституци­онную демократию в России. Воинственный и отваж­ный либерал, в 1908 году просидевший три месяца втюрьме, он жил, не мучаясь предчувствиями, на широ­кую ногу и держал два дома: городской, в фешене­бельном районе, на Морской, построенный его отцом,и загородное имение в Выре, которое принесла ему вкачестве приданого жена, происходившая из семьисибирских золотопромышленников Рукавишниковых.Первому оставшемуся в живых ребенку, Владимиру,по свидетельству младших детей, досталось особенномного родительского внимания и любви. Он был не полетам развит, энергичен, в раннем детстве часто болел,но со временем окреп. Друг дома вспоминал потом«тонкого, стройного мальчика, с выразительным по­движным лицом и умными пытливыми глазами, свер­кавшими насмешливыми искорками».
  • 10. 10 ДЖОН АПДАЙК В. Д. Набоков был изрядный англоман; детей училии английскому, и французскому. Его сын в своей ме­муарной книге «Память, говори» 1 утверждает: «Я на­учился читать по-английски раньше, чем по-русски»; онвспоминает «череду английских бонн и гувернанток» и«бесконечную череду удобных, добротных изделий», ко­торые «текли к нам из Английского Магазина на Не­вском. Тут были и кексы, и нюхательные соли, ипокерные карты... и в цветную полоску спортивныефланелевые пиджаки... и белые как тальк, с девствен­ным пушком, теннисные мячи...» Из авторов, о которыхидет речь в этом томе, первым его знакомцем стал,вероятно, Диккенс. «Мой отец был знатоком Диккенсаи одно время читал нам, детям, вслух большие куски изДиккенса, — писал он спустя сорок лет Эдмунду Уил-сону. — Может быть, это чтение вслух "Больших на­дежд" — дождливыми вечерами, за городом... когда мнебыло лет двенадцать или тринадцать, отбило у меняохоту перечитывать его в дальнейшем». Именно Уил­сон порекомендовал ему в 1950 году «Холодный дом».О своем детском чтении Набоков вспоминал в интер­вью, опубликованном в журнале «Плейбой». «В возрастемежду десятью и пятнадцатью годами в Санкт-Петер­бурге я прочел, наверное, больше прозы и поэзии — наанглийском, русском и французском, — чем за любойдругой пятилетний период жизни. Особенно я увлекалсяУэллсом, По, Браунингом, Китсом, Флобером, Верле­ном, Рембо, Чеховым, Толстым и Александром Блоком.На другом уровне моими героями были Скарлет Пим-пернел, Филеас Фогг 2 и Шерлок Холмс». Может быть,этим «другим уровнем» и объясняется увлекательнаялекция о таком поздневикторианском, запеленутом втуманы образчике готики, как стивенсоновская историяо Джекиле и Хайде, несколько неожиданно включенная Набоковым в курс европейской классики. Французская гувернантка, толстая Mademoiselle, по­дробно описанная в мемуарах, поселилась у Набоковых,когда Владимиру было шесть лет, и хотя «Госпожа 1 Здесь и далее цитаты из кн.: Набоков В. В. Другие берега. — М.:Книжная палата, 1989. (Русская версия книги «Память, говори».) 2 Скарлет Пимпернел — герой одноименного романа английскойписательницы баронессы Э. Оркси (1865—1947). Филеас Фогг — геройромана Жюля Верна (1828—1905) «Вокруг света в восемьдесят дней».
  • 11. ПРЕДИСЛОВИЕ 11Бовари» отсутствует в списке романов, которые оначитала вслух своим подопечным («Ее изящный голостек да тек, никогда не ослабевая, без единой замин­ки») — «всех этих "Les Malheurs de Sophie", "Les PetitesFilles Modèles", "Les Vacances"» 1, — книга, безусловно,имелась в семейной библиотеке. После бессмыслен­ного убийства В. Д. Набокова на берлинской сцене в1922 году «его однокашник, с которым он когда-тосовершил велосипедное путешествие по Шварцвальду,прислал моей овдовевшей матери томик "Госпожи Бо­вари", бывший при отце в то время, с надписью нафорзаце его рукой: "Непревзойденный перл француз­ской литературы" — суждение это по-прежнему в силе».В книге «Память, говори» Набоков рассказывает о том,как читал запоем Майн Рида, ирландца, сочинителявестернов, и утверждает, что лорнет в руке одной из егомучимых героинь «я впоследствии нашел у Эммы Бова­ри, а потом его держала Анна Каренина, от которой онперешел к Даме с собачкой и был ею потерян наялтинском молу». В каком возрасте он впервые приникк флоберову классическому исследованию адюльтера?Можно предположить, что весьма рано; «Войну и мир»он прочел в одиннадцать лет «в Берлине, на оттоманке,в обставленной тяжеловесным рококо квартире на При-ватштрассе, глядевшей окнами на темный, сырой сад слиственницами и гномами, которые остались в книгенавсегда, как старая открытка». Тогда же, в одиннадцать лет, Владимир, прежде обу­чавшийся только дома, был записан в сравнительнопередовое Тенишевское училище, где его «обвиняли внежелании "приобщиться к среде", в надменном ще­гольстве французскими и английскими выражениями (которые попадали в мои русские сочинения толькопотому, что я валял первое, что приходило на язык), вкатегорическом отказе пользоваться отвратительно мок­рым полотенцем и общим розовым мылом в умы­вальной... и в том, что при драках я пользовался по-английски наружными костяшками кулака, а не нижней его стороной». Другой воспитанник Тенишев- ского училища, Осип Мандельштам, называл тамошних 1 «Сонины проказы», «Примерные девочки», «Каникулы» (фр.). —Примеч. В. Н. в книге «Другие берега».
  • 12. 12 ДЖОН АПДАЙКучеников «маленькими аскетами, монахами в детскомсвоем монастыре». В изучении литературы упор делалсяна средневековую Русь — византийское влияние, лето­писи, — затем, углубленно, Пушкин и далее — Гоголь,Лермонтов, Фет, Тургенев. Толстой и Достоевский впрограмму не входили. Но по крайней мере один учи­тель на юного Набокова повлиял: Владимир Гиппиус,«тайный автор замечательных стихов»; в шестнадцатьлет Набоков напечатал книгу стихов, и Гиппиус «принескак-то экземпляр моего сборничка в класс и подробноего разнес при всеобщем, или почти всеобщем смехе.Был он большой хищник, этот рыжебородый огненныйгосподин...». Школьное образование Набокова завершилось какраз тогда, когда рухнул его мир. В 1919 году его семьяэмигрировала. «Условились, что брат и я поедем вКембридж, на стипендию, выделенную, скорее, в ком­пенсацию за политические невзгоды, нежели за ин­теллектуальные достоинства». Он изучал русскую ифранцузскую литературу, продолжая начатое в Тени-шевском, играл в футбол, писал стихи, ухаживал заюными дамами и ни разу не посетил университетскуюбиблиотеку. Среди отрывочных воспоминаний об уни­верситетских годах есть одно о том, как «ворвался в моюкомнату П. М. с экземпляром "Улисса", только чтоконтрабандой доставленным из Парижа». В интервьюдля журнала «Пэрис ревю» Набоков называет этогооднокашника — Питер Мрозовски — и признается, чтопрочел книгу лишь пятнадцать лет спустя, с необык­новенным удовольствием. В середине тридцатых годов, в Париже, он несколько раз встречался с Джойсом.А однажды Джойс присутствовал на его выступлении. Набоков подменял внезапно заболевшего венгерского романиста перед молчаливой и разношерстной аудито­ рией: «Источником незабываемого утешения был видДжойса, который сидел, скрестив руки и блестя очками, в окружении венгерской футбольной команды». Еще одна невыразительная встреча произошла в 1938 году, когда они обедали с их общими приятелями Полом иЛюси Леон; из беседы Набокову не запомнилось ничего, а его жена Вера вспоминала, что «Джойс спросил, из чего составляется русский "мед", и все давали ему
  • 13. ПРЕДИСЛОВИЕ 13разные ответы». Набоков относился холодно к такогорода светским встречам писателей, и несколько раньше,в одном из писем Вере, рассказал о легендарной, един­ственной и бесплодной встрече Джойса с Прустом.Когда Набоков впервые прочел Пруста? Английскийроманист Генри Грин в своих мемуарах «Собираю че­модан» писал об Оксфорде начала двадцатых годов:«Всякий, кто претендовал на интерес к хорошей ли­тературе и знал французский, знал назубок Пруста».Кембридж вряд ли в этом смысле отличался, хотя встуденческие годы Набоков был одержим русскостью:«Страх забыть или засорить единственное, что я успелвыцарапать, довольно, впрочем, сильными когтями, изРоссии, стал прямо болезнью». Во всяком случае, впервом опубликованном интервью, которое он дал кор­респонденту рижской газеты, Набоков, отрицая какоебы то ни было немецкое влияние на свое творчество вберлинский период, заявляет: «Правильнее было быговорить о французском влиянии: я обожаю Флобера иПруста». Прожив в Берлине больше пятнадцати лет, Набоковтак и не научился — по его собственным высокиммеркам — немецкому языку. «Я с трудом говорю ичитаю по-немецки», — сказал он рижскому коррес­понденту. Тридцатью годами позже, в первом запи­санном на пленку интервью для Баварского радио,Набоков остановился на этом подробнее: «По приездев Берлин я стал панически бояться, что, научившисьбегло говорить по-немецки, я как-то испорчу этим мойдрагоценный слой русского. Задача лингвистическогоограждения облегчалась тем, что я жил в замкнутомэмигрантском кругу русских друзей и читал исключи­тельно русские газеты, журналы и книги. Мои вылазки в туземную речь ограничивались обменом любезностя­ми с очередными домовладельцами или домовладелица­ ми и рутинными диалогами в магазинах: Ich möchte etwas Schinken 1. Теперь я сожалею, что так мало преус­ пел в языке, — сожалею с культурной точки зрения». Тем не менее с немецкими энтомологическими трудами он был знаком еще в детстве, а его первым литератур­ ным успехом был перевод песен Гейне, сделанный в 1 Мне нужно ветчины (нем.).
  • 14. 14 ДЖОН АПДАЙККрыму для концертного исполнения. Немецкий зналаего жена, и позже с ее помощью он проверял переводысвоих книг на этот язык, а для своих лекций о «Пре­вращении» отважился подправлять английский переводУиллы и Эдвина Мюир. Нет причины сомневаться втом, что до 1935 года, когда было написано «Приглаше­ние на казнь», Набоков действительно не читал Кафку,как он утверждает в предисловии к этому довольнокафкианскому роману. В 1969 году он уточнил в ин­тервью для Би-би-си: «Я не знаю немецкого и поэ­тому смог прочесть Кафку лишь в тридцатых годах,когда в "La nouvelle revue française" появилась его "LaMétamorphose" 1». Через два года он сказал корреспон­денту Баварского радио: «Я читал Гете и Кафку enregard 2 — так же, как Гомера и Горация». Автор, с рассказа о творчестве которого начинаютсяэти лекции, был последним, кого Набоков включил всвой курс. Историю эту можно подробно проследить попереписке Набокова и Уилсона 3. 17 апреля 1950 годаНабоков пишет Уилсону из Корнеллского университета,где недавно получил должность преподавателя: «В буду­щем году я веду курс под названием "Европейскаяпроза" (XIX и XX вв.). Кого из английских писателей(романы и рассказы) Вы бы мне посоветовали? Мненужны по крайней мере два». Уилсон отвечает неза­медлительно: «Насчет английских романистов: на мойвзгляд, два безусловно лучшие (исключая Джойса, какирландца) — Диккенс и Джейн Остен. Попробуйте перечитать, если не перечитывали, позднего Диккен­са — "Холодный дом" и "Крошку Доррит". Джейн Остен стоит прочесть всю — даже незавершенные рома­ ны у нее замечательны». 5 мая Набоков пишет опять: «Спасибо за советы насчет моего курса прозы. Я нелюблю Джейн и предубежден против писательниц. Этодругой класс. Никогда ничего не находил в "Гордости и предубеждении"... Вместо Джейн О. я возьму Стивенсо­ на». Уилсон возражает: «Вы ошибаетесь относительноДжейн Остен. Мне кажется, Вам стоит прочесть "Мэнс- филд-парк"... Она, на мой взгляд, — один из полудю- 1 «Превращение» (фр.). 2 Параллельно с переводом (фр.). 3 См.: The Nabokov—Wilson Letters. Harper and Row, 1978.
  • 15. ПРЕДИСЛОВИЕ 15жины величайших английских писателей (остальные —это Шекспир, Мильтон, Свифт, Китс и Диккенс). Сти­венсон — второразрядный. Не понимаю, почему вы имтак восхищаетесь, хотя несколько хороших рассказов оннаписал». Набоков, вопреки обыкновению, капитули­ровал и 15 мая написал: «Я на середине "Холодногодома" — продвигаюсь медленно, потому что делаюмного заметок для обсуждения на уроках. Отличнаявещь... Приобрел "Мэнсфидд-парк" и думаю тожевключить его в курс. Спасибо за чрезвычайно полезныепредложения». Через шесть месяцев он не без ликова­ния сообщал Уилсону: «Хочу отчитаться за полсеместрав связи с двумя книгами, которые Вы порекомендовалимне для занятий. Для "Мэнсфилд-парка" я велел импрочесть произведения, упоминаемые персонажами, —две первые песни из "Песни последнего менестреля","Задачу" Купера, отрывки из "Генриха VIII", из "Празд­ного" Джонсона, Брауна "Обращение к табаку" (подра­жание Попу), "Сентиментальное путешествие" Стерна(весь кусок с дверями без ключа и скворец) и, конечно,"Обеты любви" в неподражаемом переводе миссис Инч-болд 1 (умора)... Кажется, я получил больше удовольст­вия, чем мои студенты». В первые берлинские годы Набоков зарабатывал нажизнь частными уроками, преподавая пять весьма не­схожих дисциплин: английский и французский языки,бокс, теннис и стихосложение. Позже публичные чте­ния в Берлине и других центрах эмиграции, таких, как Прага, Париж и Брюссель, приносили ему больше денег,чем продажа его русских книг. Так что, несмотря на отсутствие ученой степени, он был отчасти подготовлен 1 «Песнь последнего менестреля» — поэма Вальтера Скотта(1771—1832). «Задача» — поэма английского поэта Уильяма Купера (1731—1800). «Генрих VIII» — пьеса Шекспира. «Праздный» — серия эссе английского критика, лексикографа ипоэта Сэмюэла Джонсона (1709—1784) в «Еженедельной газете» за1758-1760 гг. «Обращение к табаку» (1797) английского поэта Хокинса Браунасодержит подражание разным поэтам, в том числе Александру Попу «Обеты любви» — английская версия пьесы немецкого драматур­га Августа Коцебу (1761—1819) «Побочный сын». Наибольшей попу­лярностью пользовался перевод, сделанный писательницей ЭлизабетИнчболд (1753—1831).
  • 16. 16 ДЖОН АПДАЙКк роли лектора, когда перебрался в 1940 году в Америку,и вплоть до выхода «Лолиты» преподавание было ос­новным источником его дохода. Первый цикл лекций,разнохарактерных по тематике, — «Неприукрашенныефакты о читателях», «Век изгнания», «Странная судьбарусской литературы» и т. д. — он прочел в 1941 году вУэлсли-колледже; одна из них, «Искусство литературыи здравый смысл», включена в этот том. До 1948 годаон жил в Кембридже (Крейги-Серкл, 8 — самый дол­говременный из его адресов, до гостиницы «Палас» вМонтрё, которая стала в 1961 году его последнимприютом) и совмещал две академические должности:преподавателя в Уэлсли-колледже и научного сотрудни­ка-энтомолога в Гарвардском музее сравнительной зоо­логии. В те годы он работал неимоверно много и дваждыпопадал в больницу. Помимо внедрения элементов рус­ской грамматики в умы юных учениц и размышленийнад миниатюрными структурами гениталий бабочек, онскладывался как американский писатель, опубликоваводин за другим два романа (первый был написан по-анг­лийски в Париже), эксцентричную и остроумную книгуо Гоголе, полные изобретательности и энергии расска­зы, стихи, воспоминания в журналах «Атлантик мансли»и «Нью-Йоркер». Среди все умножающихся поклонни­ков его англоязычного творчества был Моррис Бишоп,виртуозный поэт в легком жанре и глава романскогоотделения Корнеллского университета; он предпринялуспешную кампанию по переводу Набокова из Уэлсли,где его работа была и ненадежна, и плохо оплачиваема. Как явствует из воспоминаний Бишопа 1, Набоков был назначен доцентом кафедры славистики и сперва «читал промежуточный курс русской литературы и спецкурс повышенной сложности — обычно по Пушкину или по модернистским течениям в русской литературе. <...> Поскольку его русские группы неизбежно были малы, а то и невидимы, ему дали английский курс мастеров европейской прозы». Сам Набоков вспоминал, что курс «Литературы 311—312» среди студентов именовался «Похаблит.», каковое прозвище досталось ему по на­ следству «от предшественника, грустного, мягкого, 1 «Triquarterly, № 17, Winter 1970» — специальный выпуск, посвя­щенный семидесятилетию В. Н.
  • 17. ПРЕДИСЛОВИЕ 17крепко пившего человека, которого больше интересова­ла половая жизнь авторов, чем их книги». Бывший слушатель его курса Росс Уэтстион на­печатал в том же выпуске «Трикуотерли» теплые вос­поминания о Набокове-лекторе. «Caress the details» —«Ласкайте детали», — возглашал Набоков с раскатистым«г», и в голосе его звучала шершавая ласка кошачьегоязыка, — «божественные детали!» Лектор настаивал наисправлениях в каждом переводе, чертил на доске за­бавную диаграмму и шутливо умолял студентов «пере­рисовать ее в точности, как у меня». Из-за его акцентаполовина студентов писали «эпидраматический» вместо«эпиграмматический». Уэтстион заключает: «Набоковбыл замечательным учителем не потому, что хорошопреподавал предмет, а потому что воплощал собой ипробуждал в учениках глубокую любовь к предмету».Еще один одолевший «Литературу 311—312» вспоминал,что Набоков начинал семестр словами: «Места прону­мерованы. Прошу вас выбрать себе место и держатьсяего, потому что я хочу увязать ваши лица с вашимифамилиями. Все довольны своими местами? Хорошо.Не разговаривать, не курить, не вязать, не читать газет,не спать и, ради Бога, записывайте». Перед экзаменомон говорил: «Одна ясная голова, одна голубая тетрадь,думайте, пишите, не спешите и сокращайте очевидныеимена, например госпожа Бовари. Не приправляйтеневежество красноречием. Без медицинской справкипосещение туалета воспрещается». Лекции его былиэлектризующими, полными евангелического энтузиаз­ ма. Моя жена, прослушавшая последние курсы Набоко­ ва — в весеннем и осеннем семестрах 1958 года, передтем как, внезапно разбогатев на «Лолите», он взял отпуск, из которого уже не вернулся, — настолько по­ пала под его обаяние, что на одну из лекций пошла с высокой температурой, а оттуда прямиком угодила в больницу. «Я чувствовала, что он может научить меня читать. Верила, что он даст мне что-то такое, чего мне хватит на всю жизнь, — так оно и случилось». До сих пор она не может всерьез воспринимать Томаса Манна и ни на йоту не отступила от догмы, усвоенной на «Литературе 311—312»: «Стиль и структура — это сущ­ ность книги; большие идеи — дребедень».
  • 18. 18 ДЖОН АПДАЙК Но даже такое редкостное существо, как идеальныйнабоковский студент, могло стать жертвой его проказ.Наша мисс Рагглс, юная, двадцатилетняя, подошла вконце занятия взять из общей кучи свою экзаменаци­онную тетрадь с оценкой и, не найдя ее, вынужденабыла обратиться к преподавателю. Набоков возвышалсяна кафедре, рассеянно перебирая бумаги. Она извини­лась и сказала, что ее работы, кажется, нет. Он накло­нился к ней, подняв брови: «А как вас зовут?» Онаответила, и со стремительностью фокусника он извлекее тетрадь из-за спины. На тетради стояло «97». «Я хотелпосмотреть, — сообщил он ей, — как выглядит гений».И холодно оглядел ее, залившуюся краской, с головы доног; на этом их беседа закончилась. Она, между прочим,не помнит, чтобы курс назывался «Похаблит.». В кам­пусе его называли просто «Набоков». Через семь лет после своего ухода Набоков вспоми­нал этот курс со смешанным чувством: «Мой метод преподавания препятствовал подлинно­му контакту со студентами. В лучшем случае они отры­гивали на экзамене кусочки моего мозга. <...> Я тщетнопытался заменить свое физическое присутствие на ка­федре магнитофонными записями, проигрываемыми порадиосети колледжа. С другой стороны, меня оченьрадовали одобрительные смешки в том или ином уголкеаудитории в ответ на то или иное место моей лекции.Наивысшее вознаграждение для меня — письма бывшихстудентов, в которых они сообщают спустя десять илипятнадцать лет, что теперь им понятно, чего я от ниххотел, когда предлагал вообразить неправильно переве­денную прическу Эммы Бовари или расположение ком­нат в квартире Замзы...» Не в одном интервью из тех, что вручались журна­листам на карточках 3x5 дюймов в Монтре-«Паласе», говорилось о будущей книге корнеллских лекций, но проект этот (наряду с другими книгами, находившимися в работе, такими, как иллюстрированный трактат «Ба­ бочки в искусстве» и роман «Оригинал Лауры») к мо­ менту смерти великого человека летом 1977 года все еще висел в воздухе. Теперь, к счастью, эти лекции перед нами. И все еще хранят запахи аудитории, которые авторская правка
  • 19. ПРЕДИСЛОВИЕ 19могла бы смыть. Ни читанное, ни слышанное о нихпрежде не может дать представления об их обволаки­вающей педагогической теплоте. Молодость и женст­венность аудитории каким-то образом запечатлелись внастойчивом, страстном голосе наставника. «Работа свашей группой была необычайно приятным взаимодей­ствием между фонтаном моей речи и садом ушей —иных открытых, иных закрытых, чаще — восприимчи­вых, иногда чисто декоративных, но неизменно челове­ческих и божественных». Нам много цитируют — такчитали вслух молодому Владимиру Владимировичу егоотец, мать и Mademoiselle. Во время этих цитированиймы должны вообразить акцент, театральную мощь дород­ного лысеющего лектора, который был когда-то спорт­сменом и унаследовал русскую традицию ярких устныхвыступлений. Живой интонацией, веселым блескомглаз, усмешкой, взволнованным напором дышит этапроза, текучая разговорная проза, блестящая и ненатуж­ная, в любую минуту готовая зажурчать метафорой икаламбуром: ошеломляющая демонстрация художест­венного духа, которую посчастливилось увидеть студен­там тех далеких, незамутненных пятидесятых годов.Репутация Набокова — литературного критика, обоз­наченная до нынешнего дня массивным памятникомПушкину и высокомерным отрицанием Фрейда, Фолк­нера и Манна, подкреплена теперь этими щедрыми итерпеливыми разборами. Здесь живописание остенов-ского стиля «с ямочками», душевное родство с сочнымДиккенсом, почтительное объяснение флоберовскогоконтрапункта, очаровательная завороженность, — как умальчика, разбирающего первые в жизни часы, — меха­низмом деловито тикающих синхронизаций Джойса. Набоков рано и надолго пристрастился к точным на­укам, и блаженные часы, проведенные в светоноснойтиши над окуляром микроскопа, продолжились в юве­лирном вскрытии темы лошадей в «Госпоже Бовари» или снов-двойников Блума и Дедала. Чешуекрылые вынесли его в мир за оградой здравого смысла, где большой глазок на крыле бабочки имитирует каплю жидкости с таким сверхъестественным совершенством, что пересекающая крыло линия слегка искривляется, проходя через него, где природа, «не довольствуясь тем,
  • 20. 20 ДЖОН АПДАЙКчто из сложенной бабочки каллимы она делает уди­вительное подобие сухого листа с жилками и сте­бельком, она, кроме того, на этом "осеннем" крылеприбавляет сверхштатное воспроизведение тех дырочек,которые проедают именно в таких листьях жучьи личин­ки». Поэтому он требовал от своего искусства и отискусства других чего-то лишнего — росчерка мимети­ческой магии или обманчивого двойничества — сверхъ­естественного и сюрреального в коренном смысле этихобесцененных слов. Где не мерцало это произвольное,надчеловеческое, неутилитарное, там он делался резоки нетерпим, обрушиваясь на безликость, невыразитель­ность, присущие неодушевленной материи. «Многиепризнанные авторы для меня просто не существуют. Ихимена высечены на пустых могилах, их книги — мане­кены...» Там, где он находил это мерцание, вызывающеехолодок в спине, его энтузиазм переходил за граньакадемического, и он становился вдохновенным — и,безусловно, вдохновляющим — учителем. Лекции, которые столь остроумно сами себя пред­варяют и не делают секрета из своих предпосылок ипредвзятости, не нуждаются в пространном преди­словии. Пятидесятые годы — с их тягой к частномупространству, их презрительным отношением к обще­ственным проблемам, их вкусом к самодовлеющему,неангажированному художеству, с их верой в то, что всясущественная информация содержится в самом произ­ведении, как учили «новые критики», — были, возмож­но, более благодарным театром для набоковских идей, нежели последующие десятилетия. Но проповедуемый Набоковым разрыв между реальностью и искусством показался бы радикальным в любое десятилетие. «Ис­тина состоит в том, что великие романы — это великие сказки, а романы в нашем курсе — величайшие сказ­ ки. <...> Литература родилась не в тот день, когда из неандертальской долины с криком: "Волк, волк!" — выбежал мальчик, а следом и сам серый волк, дышащий ему в затылок; литература родилась в тот день, когда мальчик прибежал с криком: "Волк, волк!", а волка за ним и не было». Но мальчик, кричавший: «Волк!», стал досадой племени, и ему позволили погибнуть. Другой жрец воображения, Уоллес Стивенс, провозгласил:
  • 21. ПРЕДИСЛОВИЕ 21«Если мы желаем сформулировать точную теорию поэ­зии, то необходимо исследовать структуру реальности,ибо реальность есть отправная точка поэзии». Для На­бокова же реальность — не столько структура, сколькоузор, привычка, обман: «Всякий большой писатель —большой обманщик, но такова же и эта архимошенни­ца — Природа. Природа обманывает всегда». В его эс­тетике невысока цена скромной радости узнавания иплоской добродетели жизнеподобия. Для Набоковамир — сырье искусства — сам есть художественное со­здание, настолько невещественное и призрачное, чтошедевр, кажется, можно соткать из воздуха, однимтолько актом властной воли художника. Однако книги,подобные «Госпоже Бовари» и «Улиссу», раскаленысопротивлением, которое оказывают этой манипулятор-ской воле банальные, увесисто-земные предметы. Зна­комое, отталкивающее, беспомощно любимое в нашихсобственных телах и судьбах влито в преображенныесцены Дублина и Руана; отвернувшись от этого, в такихкнигах, как «Саламбо» и «Поминки по Финнегану»,Джойс и Флобер сдаются на милость своему мечтатель­ному ложному эго, идут на поводу у собственных увле­чений. В страстном разборе «Превращения» Набоковприпечатывает мещанскую семью Грегора как «посред­ственность, окружающую гения», игнорируя централь­ ный, быть может, нерв новеллы — потребность Грегорав этих пусть толстокожих, но полных жизни и оченьопределенных земных существах. Амбивалентность, пронизывающая трагикомедию Кафки, совершенночужда идеологии Набокова, хотя его художественная практика — роман «Лолита», например, — насыщена ею, так же как поразительной плотности деталями — «чувственными данными, отобранными, усвоенными и сгруппированными», если воспользоваться его собст­ венной формулой. Корнеллские годы были продуктивными для Набо­кова. Прибыв в Итаку, он дописал «Память, говори».Там же, на заднем дворе, жена помешала ему сжечьтрудное начало «Лолиты», которую он завершил в1953 году. Добродушные истории о Пнине написаныцеликом в Корнеллском университете. Героические ра­зыскания в связи с переводом «Евгения Онегина» про-
  • 22. 22 ДЖОН АПДАЙКведены большей частью в его библиотеках, а сам Кор-нелл с теплотой отображен в «Бледном пламени».Можно представить себе, что переезд на двести мильвглубь от Восточного побережья и частые летние экс­курсии на Дальний Запад позволили Набокову прочнееукорениться в усыновившей его «прекрасной, доверчи­вой, мечтательной, огромной стране» (цитируя ГумбертаГумберта). Когда Набоков приехал в Итаку, ему былопод пятьдесят, и для художественного истощения при­чин было достаточно. Дважды изгнанник, бежавший отбольшевиков из России и от Гитлера из Германии, онуспел создать массу великолепных произведений наумирающем в нем языке для эмигрантской аудитории,которая неуклонно таяла. Тем не менее в течение вто­рого десятилетия пребывания в Америке он сумел при­вить здешней литературе непривычные дерзость и блеск,вернуть ей вкус к фантазии, а себе — снискать между­народную известность и богатство. Приятно предполо­жить, что перечитывание, необходимое для подготовкик этим лекциям, увещевания и опьянения, ежегодносопровождавшие их на кафедре, помогли Набокову ве­ликолепным образом обновить свой творческий инстру­ментарий. Приятно увидеть в его прозе тех лет что-то отизящества Остен, живости Диккенса и стивенсоновский«восхитительный винный вкус», добавившие остротыего собственному несравненному, европейского сборанектару. Его любимыми американскими авторами, какон однажды признался, были Мелвилл и Готорн, и жаль,что он не читал о них лекций. Но будем благодарны зате, которые были прочитаны и обрели теперь постоян­ ную форму. Разноцветные окна, открывающие семь шедевров, — они так же живительны, как тот «арлеки- новый набор цветных стекол», сквозь который мальчик Набоков разглядывал сад, слушая чтение на веранде родительского дома. Джон Апдайк
  • 23. О ХОРОШИХ ЧИТАТЕЛЯХ И ХОРОШИХ ПИСАТЕЛЯХ ак стать хорошим читателем» или «О хорошем отношении к автору» — примерно такой подзаго­ловок подошел бы этим разнородным рассуждениям, вкоторых я хочу с любовной и медлительной дотошно­стью разобрать несколько шедевров европейской лите­ратуры. Сто лет назад Флобер написал в письме клюбовнице: «Comme lon serait savant si lon connaissaitbien seulement cinq à six livres» — «Каким ученым можнобыло бы стать, зная как следует пять-шесть книг». Читатель должен замечать подробности и любоватьсяими. Хорош стылый свет обобщения, но лишь послетого, как при солнечном свете заботливо собраны всемелочи. Начинать с готового обобщения — значит при­ступить к делу не с того конца, удалиться от книги, дажене начав ее понимать. Что может быть скучнее и неспра­ведливее по отношению к автору, чем, скажем, братьсяза «Госпожу Бовари», наперед зная, что в этой книгеобличается буржуазия. Нужно всегда помнить, что вовсяком произведении искусства воссоздан новый мир,и наша главная задача — как можно подробнее узнатьэтот мир, впервые открывающийся нам и никак впря­мую не связанный с теми мирами, что мы знали прежде.Этот мир нужно подробно изучить — тогда и толькотогда начинайте думать о его связях с другими мирами,другими областями знания. Теперь другой вопрос: можно ли извлечь из романовсведения о странах и их истории? Неужели кто-то ещенаивно полагает, что из тех пухлых бестселлеров, кото­рые нам на каждом шагу подсовывают книжные клубы
  • 24. 24 ВЛАДИМИР НАБОКОВпод видом исторических романов, можно что-нибудьузнать о прошлом? Можно ли доверять той картинепомещичьей Англии с баронетами и садовой архитекту­рой, которую оставила Джейн Остен, если все ее знанияо жизни ограничивались гостиной священника? Или«Холодный дом», фантастические сцены на фоне фан­тастического Лондона, — можно ли считать его очеркомжизни Лондона столетней давности? Конечно, нет. Тоже самое относится и к другим романам. Истина состоитв том, что великие романы — это великие сказки, ароманы в нашем курсе — величайшие сказки. Время и пространство, краски времен года, движе­ния мышц и мысли — все это (насколько можно судить,и мне кажется, тут нет ошибки) для писателя, наде­ленного высоким даром, не традиционные понятия,извлеченные из общедоступной библиотеки расхожихистин, но ряд уникальных открытий, для которых гени­альный мастер сумел найти уникальный же способвыражения. Удел среднего писателя — раскрашиватьклише: он не замахивается на то, чтобы заново изобрес­ти мир — он лишь пытается выжать все лучшее иззаведенного порядка вещей, из опробованных другимишаблонов вымысла. Разнообразные сочетания, которыесредний литератор способен выстроить в заранее за­данных рамках, бывают не лишены своеобразного ми­молетного очарования, поскольку средним читателямнравится, когда им в привлекательной оболочке препод­носят их собственные мысли. Но настоящий писатель,который заставляет планеты вертеться, лепит человека и, пока тот спит, нещадно мнет его ребро, — такой писатель готовыми ценностями не располагает: он дол­жен сам их создать. Писательское искусство — вещь совершенно никчемная, если оно не предполагает уме­ ния видеть мир прежде всего как кладовую вымысла. Если материя этого мира и реальна (насколько реаль­ ность вообще возможна), то она отнюдь не является целостной данностью: это хаос, которому автор говорит: «Пуск!» — и мир начинает вспыхивать и плавиться. Он переменился в самом своем атомном составе, а не просто в поверхностных, видимых частях. Писатель первым наносит на карту его очертания, дает имена его элементам. Вот ягоды, они съедобны. Вон там, впереди,
  • 25. О ХОРОШИХ ЧИТАТЕЛЯХ... 25кто-то пятнистый метнулся прочь — надо его приру­чить. А вот то озеро за деревьями я назову «Жемчуж­ным» или — еще изысканнее — «Сточным». Этот туманбудет горой — и ее надо покорить. Мастер лезет вверхпо нехоженому склону, и там, на ветреной вершине,встречает — кого бы вы думали? — счастливого и запы­хавшегося читателя, и они кидаются друг другу в объ­ятия, чтобы уже вовек не разлучаться — если вовекипребудет книга. В одном провинциальном колледже, куда меня зане­сло во время затянувшегося лекционного тура, я устроилнебольшой опрос. Я предложил десять определений чи­тателя; студенты должны были выбрать четыре, каковойнабор, по их мнению, обеспечит хорошего читателя.Список куда-то задевался, но попробую восстановитьего по памяти. Выберите четыре ответа на вопрос, какимдолжен быть и что делать хороший читатель: 1. Состоять членом клуба книголюбов. 2. Отождествлять себя с героем/героиней книги. 3. Интересоваться прежде всего социально-эконо­мическим аспектом. 4. Предпочитать книги, в которых больше действияи диалога. 5. Не приступать к чтению, не посмотрев экрани­зацию. 6. Быть начинающим писателем. 7. Иметь воображение. 8. Иметь хорошую память. 9. Иметь словарь. 10. Иметь некоторый художественный вкус. Студенты дружно налегли на отзывчивое отождест­ вление, на действие, на социально-экономический и исторический аспекты. Как вы, без сомнения, ужедогадались, хороший читатель — тот, кто располагает воображением, памятью, словарем и некоторым худо­жественным вкусом, причем последний я намерен раз­ вивать в себе и в других при всякой возможности. Должен оговориться, что слово «читатель» я употреб­ляю весьма свободно. Пусть это покажется странным, но книгу вообще нельзя читать — ее можно только перечитывать. Хороший читатель, читатель отборный, соучаствующий и созидающий, — это перечитыватель.
  • 26. 26 ВЛАДИМИР НАБОКОВСейчас объясню, почему. Когда мы в первый раз читаемкнигу, трудоемкий процесс перемещения взгляда слеванаправо, строчка за строчкой, страница за страницей,та сложная физическая работа, которую мы проделыва­ем, сам пространственно-временной процесс осмысле­ния книги мешает эстетическому ее восприятию. Когдамы смотрим на картину, нам не приходится особымобразом перемещать взгляд, даже если в ней тоже естьглубина и развитие. При первом контакте с произведе­нием живописи время вообще не играет роли. А назнакомство с книгой необходимо потратить время.У нас нет физического органа (такого, каким в случае сживописью является глаз), который мог бы разом во­брать в себя целое, а затем заниматься подробностями.Но при втором, третьем, четвертом чтении мы в каком-то смысле общаемся с книгой так же, как с картиной.Не будем, однако, путать глаз, этот чудовищный плодэволюции, с разумом, еще более чудовищным ее дости­жением. Любая книга — будь то художественное произ­ведение или научный труд (граница между ними нестоль четкая, как принято думать) — обращена преждевсего к уму. Ум, мозг, вершина трепетного позвоночни­ка, — вот тот единственный инструмент, с которым нужно браться за книгу. А раз так, мы должны разобраться в том, как работает ум, когда сумрачный читатель сталкивается с солнеч­ ным сиянием книги. Прежде всего, сумрачное настро­ ение рассеивается и, полный отваги, читатель отдаетсядуху игры. Нередко приходится делать над собой усилие, чтобы приступить к книге, особенно если она реко­ мендована людьми, чьи вкусы, по тайному убеждению юного читателя, скучны и старомодны, но если такое усилие все-таки делается, оно будет вознаграждено сполна. Раз художник использовал воображение при создании книги, то и ее читатель должен пустить в ход свое — так будет и правильно, и честно. Что же касается читательского воображения, есть по меньшей мере две его разновидности. Давайте выясним, какая из них требуется при чтении. Первая — довольно убогая, питающаяся простыми эмоциями и имеющая отчетливо личный характер. (Этот первый тип эмоцио­ нального чтения, в свою очередь, делится на несколько
  • 27. О ХОРОШИХ ЧИТАТЕЛЯХ... 27подвидов.) Мы остро переживаем ситуацию, описаннуюв книге, поскольку она напоминает о чем-то, что дове­лось испытать нам или нашим знакомым. Либо опятьже книга оказывается близка читателю потому, что вы­зывает в его памяти некий край, пейзаж, образ жизни,которые дороги ему как часть прошлого. Либо — и этохудшее, что может произойти с читателем — он отожде­ствляет себя с персонажем книги. Я не советовал бычитателям прибегать к этой разновидности воображения. Каков же тот единственно правильный инструмент,которым читателю следует пользоваться? Это — безлич­ное воображение и эстетическое удовольствие. Следуетстремиться, как мне кажется, к художественно-гармо­ническому равновесию между умом читателя и умомавтора. Следует оставаться немного в стороне, находяудовольствие в самой этой отстраненности, и оттуда снаслаждением, — переходящим в страсть, исторгающимслезы и бросающим в дрожь, — созерцать глубиннуюткань шедевра. Разумеется, полной объективности тутбыть не может. Все ценное в какой-то степени всегдасубъективно. Мне могло присниться, что вы сидитездесь; или я — привидевшийся вам кошмар. Я лишьхочу сказать, что читатель должен уметь вовремя обуз­дывать свое воображение, а для этого нужно ясно пред­ставлять тот особый мир, который предоставлен в егораспоряжение автором. Нужно смотреть и слушать,нужно научиться видеть комнаты, одежду, манеры оби­тателей этого мира. Цвет глаз Фанни Прайс в «Мэнс-филд-парке», обстановка ее холодной комнатки — всеэто очень важно. У каждого свой душевный склад, и я скажу вам сразу,что для читателя больше всего подходит сочетание ху­дожественного склада с научным. Неумеренный худо­ жественный пыл внесет излишнюю субъективность в отношение к книге, холодная научная рассудочность остудит жар интуиции. Но если будущий читатель со­ вершенно лишен страстности и терпения — страстности художника и терпения ученого, — он едва ли полюбит великую литературу. Литература родилась не в тот день, когда из неандер­тальской долины с криком: «Волк, волк!» — выбежал
  • 28. 28 ВЛАДИМИР НАБОКОВмальчик, а следом и сам серый волк, дышащий ему взатылок; литература родилась в тот день, когда мальчикприбежал с криком: «Волк, волк!», а волка за ним и небыло. В конце концов бедняжку из-за его любви квранью сожрала-таки реальная бестия, но для нас этодело второстепенное. Важно совсем другое. Глядите:между настоящим волком и волком в небылице что-томерцает и переливается. Этот мерцающий промежуток,эта призма и есть литература. Литература — это выдумка. Вымысел есть вымысел.Назвать рассказ правдивым значит оскорбить и искус­ство, и правду. Всякий большой писатель — большойобманщик, но такова же и эта архимошенница — При­рода. Природа обманывает всегда. От простеньких уло­вок в интересах размножения до умопомрачительноизощренной иллюзорности в защитной окраске бабочеки птиц — Природа использует изумительную системуфокусов и соблазнов. Писатель только следует ее при­меру. Ненадолго вернувшись к нашему маленькому воло­сатому дикарю, пугающему волком, можем сказать так:магия искусства шла от призрака выдуманного имволка, от волка его фантазии, и при жизни удачливогошалуна рассказ о нем был хорошим рассказом. А когдапроказник погиб, рассказ у пещерного костра превра­тился в хорошее поучение. Но магия исчезла вместе сним. Ибо все дело в выдумке. Писателя можно оценивать с трех точек зрения: какрассказчика, как учителя, как волшебника. Все трое —рассказчик, учитель, волшебник — сходятся в крупном писателе, но крупным он станет, если первую скрипку играет волшебник. К рассказчику мы обращаемся за развлечением, за умственным возбуждением простейшего рода, за эмоци­ ональной вовлеченностью, за удовольствием поблуж­ дать в неких дальних областях пространства и времени. Слегка иной, хотя и необязательно более высокий склад ума ищет в писателях учителей. Пропагандист, мо­ ралист, пророк — таков восходящий ряд. К учителю можно пойти не только за поучением, но и ради знания, ради сведений. Мне, к сожалению, знакомы люди, чи­ тавшие французских и русских романистов, чтобы что-
  • 29. О ХОРОШИХ ЧИТАТЕЛЯХ... 29нибудь разузнать о жизни в веселом Париже или впечальной России. Но в-третьих, и это главное, вели­кий писатель — всегда великий волшебник, и именнотогда начинается самое захватывающее, когда мы пыта­емся постичь индивидуальную магию писателя, изучитьстиль, образность, структуру его романов или стихотво­рений. Три грани великого писателя — магия, рассказ, по­учение — обычно слиты в цельное ощущение единогои единственного сияния, поскольку магия искусстваможет пронизывать весь рассказ, жить в самой серд­цевине мысли. Шедевры сухой, прозрачной, органи­зованной мысли способны вызывать художественноепотрясение не меньшей мощности, чем «Мэнсфилд-парк» или самый бурный каскад диккенсовской об­разности. Точность поэзии в сочетании с научнойинтуицией — вот, как мне кажется, подходящая форму­ла для проверки качества романа. Для того чтобы по­грузиться в эту магию, мудрый читатель прочтет книгуне сердцем и не столько даже умом, а позвоночником.Именно тут возникает контрольный холодок, хотя,читая книгу, мы должны держаться слегка отрешенно,не сокращая дистанции. И тогда с наслаждением, од­новременно и чувственным и интеллектуальным, мыбудем смотреть, как художник строит карточный домики этот карточный домик превращается в прекрасноездание из стекла и стали.
  • 30. ДЖЕЙНОСТЕН1775-1817
  • 31. «МЭНСФИЛД-ПАРК» (1814) энсфилд-парк» был написан в Чатоне, графство Гэмпшир. Начало работы датируется февралем1811 года, завершение — июнем-июлем 1813 года. Ина­че говоря, на создание романа в сто шестьдесят тысячслов, состоящего из сорока восьми глав, у Джейн Остенушло приблизительно двадцать восемь месяцев. Он былопубликован в 1814 году (тогда же увидели свет «Уэвер-ли» В. Скотта и «Корсар» Байрона) в трех томах. Тричасти традиционны для изданий того времени и в дан­ном случае отражают структуру книги — это комедиянравов и уловок, улыбок и слез в трех актах, которыеразбиты соответственно на восемнадцать, тринадцать исемнадцать глав. Я против того, чтобы разделять форму и содержаниеи смешивать общую фабулу с сюжетными линиями.Единственное, что я должен заметить сейчас, до того,как мы погрузимся в изучение книги и уйдем в нее сголовой (а не пробежимся по камешкам, едва замочивподошвы), — это что с внешней стороны ее действиеосновано на сложной игре чувств, связывающих двапомещичьих семейства. Одно из них составляют сэрТомас Бертрам с супругой, их рослые, румяные дети —Том, Эдмунд, Мария и Джулия, а также кроткая пле­мянница Фанни Прайс, любимица автора, персонаж,через чье восприятие процеживаются события. Фан­ни — приемыш, бедная родственница на попечении у2 Зак. 3406
  • 32. 34 ВЛАДИМИР НАБОКОВдяди (обратите внимание, что девичья фамилия ее ма­тери — Уорд 1 ). Это непременная фигура во множествероманов XVIII и XIX вв. Имеется несколько причин, покоторым подобное литературное сиротство так привле­кательно для романиста. Во-первых, одинокая, по сутидела, в чужой семье, бедная сирота вызывает неиссякае­мое сострадание. Во-вторых, у воспитанницы легкомогут начаться романтические отношения с сыном инаследником, отчего произойдут неизбежные коллизии.В-третьих, двойственная роль сторонней наблюдатель­ницы и одновременно участницы повседневного бытасемьи делает ее удобной для решения задач автора.Образ кроткой воспитанницы мы находим не только уписательниц, но также у Диккенса, Достоевского, Толс­того и многих других. Прототип всех этих тихих бары­шень, чьей застенчивой красоте предстоит в концеконцов ослепительно просиять сквозь покров скром­ности и смирения, когда логика добродетели востор­жествует над случайностями жизни, — прототип их,разумеется, Золушка. Беззащитная, одинокая, зависи­мая, незаметная, всеми забытая — и в итоге становя­щаяся женой главного героя. «Мэнсфилд-парк» — это волшебная сказка, но ведьпо сути все романы — сказки. Стиль и материал ДжейнОстен на первый взгляд кажутся устарелыми, ходульны­ми, нереалистичными. Это, однако же, заблуждение, которому подвержены плохие читатели. Хороший чита­тель знает, что искать в книге реальную жизнь, живыхлюдей и прочее — занятие бессмысленное. В книге правдивость изображения человека, явления или обсто­ ятельств соотносится исключительно с миром, который создан на ее страницах. Самобытный автор всегда со­ здает самобытный мир, и, если персонаж или событие вписываются в структуру этого мира, мы радуемся встрече с художественной правдой, сколь бы ни проти­ воречили персонаж или явление тому, что рецензенты, жалкие писаки, именуют реальной жизнью. Для талан­ тливого автора такая вещь, как реальная жизнь, не существует — он творит ее сам и обживает ее. Ощутить 1 Ward (англ.) — «попечительство», «опека», а также «подопечноелицо». — Примеч. пер.
  • 33. Первая страница набоковского экземпляра романа «Мэнсфилд-парк».
  • 34. ДЖЕЙН ОСТЕН 37прелесть «Мэнсфилд-парка» можно только приняв егозаконы, условности, упоительную игру вымысла. Насамом деле никакого Мэнсфилд-парка не было и оби­татели его никогда не существовали. Роман мисс Остен не такой яркий шедевр, как неко­торые другие произведения этого ряда. «Мадам Бовари»или, например, «Анна Каренина» — это как бы управ­ляемые взрывы. «Мэнсфилд-парк», напротив того, дам­ское рукоделие и забава ребенка. Однако рукоделие изэтой рабочей корзинки прелестно, а в ребенке сквозитпоразительная гениальность. *** «Лет тому тридцать...» 1 — так начинается роман.Мисс Остен писала его между 1811 и 1814 годами,поэтому тридцать лет назад в начале романа означают1781 год. Итак, приблизительно в 1781 году «мисс МарииУорд из Хантингдона, имевшей всего семь тысяч фунтов[приданого], посчастливилось пленить сердце сэра То­маса Бертрама из Мэнсфилд-парка, что в графствеНортгемптоншир...». Здесь очень тонко передан мещан­ский восторг по такому важному поводу («посчастливи­лось пленить»), что задает верный тон последующимстраницам, на которых денежным соображениям милои простодушно отдается первенство перед делами сер­дечными и религиозными 2. Каждая фраза на этих всту­пительных страницах чеканна и точна. Но разберемся сперва со временем и местом. Возвра­тимся снова к фразе, открывающей книгу. Итак, «Леттому тридцать...». Джейн Остен пишет в то время, когдаглавные персонажи романа — молодежь — уже сыгралисвои роли и погрузились в небытие удачного брака илибезнадежного стародевичества. Основное действие ро- 1 Здесь и далее цит. по: Остен Джейн. Собр. соч.: В 3 Т. — Т. 2:Мэнсфилд-парк / Пер. Р. Облонской. — М: Худож. лит., 1988. 2 Не подлежит сомнению, что мисс Остен свойственна некотораядоля мещанского меркантилизма. Он проявляется в ее интересе кдоходам и трезвом отношении к нежным чувствам и природе. Толькотам, где расчетливость приобретает вид совсем уж гротескный, как умиссис Норрис с ее копеечной скупостью, мисс Остен спохватываетсяи пускает в ход саркастические краски. (Замечание В. Н. на отдельномлистке в папке «Остен». — Фредсон Бауерс, ред. англ. текста; далее —Фр. Б.)
  • 35. 38 ВЛАДИМИР НАБОКОВмана разворачивается в 1809 году. Бал в Мэнсфилд-парке состоялся в четверг 22 декабря, и, просмотревстарые календари, мы легко убедимся, что 22 декабряприходилось на четверг только в 1808 году. Юной герои­не книги Фанни Прайс было тогда восемнадцать лет.В Мэнсфилд-парк она прибыла в 1800 году десяти летот роду. На троне в это время был король Георг III,престранная личность. Он царствовал с 1760 по 1820год — срок изрядный, и к концу его бедный корольнаходился в состоянии почти беспросветного умопом­рачения и правил за него регент, очередной Георг. ВоФранции 1808 год был вершиной карьеры Наполеона;Великобритания вела с ним войну; в Америке Джеффер­сон только что Ѐ